Brenik (brenik) wrote,
Brenik
brenik

К чему всё движется.....

Вот все меняется. А меняется ли в лучшую сторону. Как бы по немногу, а картина со временем меняется радикально. И ведь почти никто не замечает к чему это приведёт. Ну да старики бурчат, а молодёж их не слушает.

Мальчики и девочки. Особенно девочки, потому что мальчикам как-то свойственно относиться к таким вещам с снисходительностью, как к мало касающимся их пустякам. В красное колесо вы — вот лично вы, не по одному и не по три на сотню читающих этот текст, — в течение ближайших десяти-пятнадцати лет попадете не за политический анекдот и не за неудачное социальное происхождение.

Ваш ребенок не понравится училке в школе, или медсестре в поликлинике, и когда папу увезут в наручниках, мама сделает большую глупость: полезет бодаться за него в суде. И попадет сама, потому, что суды у нас этого не любят.

Вас промурыжат со сроками аборта, а когда вы найдете, где сделать его нелегально, вам крупно повезет нарваться на доктора-провокатора, подставную утку. Или на шарлатана, которого именно в этот момент с блеском разоблачат органы.

Вас поймают на косяке. Не-не-не, что вы не наркоман, и никадавжизни, мне говорить не надо, это вы следователю будете рассказывать.

Вас не обезболят в больнице. Рак — распространенное заболевание. А когда ваши родственники пойдут «доставать», они попадутся. Потому, что они не наркоманы и накадавжизни, и покупать вещества на черном рынке — не их стезя.

Можно продолжать, но общая тенденция, кажется, понятна. Это частная жизнь. Можно отказаться от участия в бизнесе, политике и общественной жизни, минимизируя тем самым риски столкновения с государственными органами, которые могут закончиться — и регулярно заканчиваются — в кабинете у следователя. Но частная жизнь у вас есть, и, поздравляю, за ней пришли.

Хотя — точно так же, как нам радостно объясняют, что при Сталине в лагерях сидело не больше народу, чем сейчас, — вам будут демонстрировать статистику, показывающую, что население мест заключения не растет ни разу. Может быть, даже продолжает падать. Понимаете, дело не в количестве заключенных. Я серьезно думаю, что политика «сверху» искренне направлена на разгрузку колоний: кормить и охранять восемь сотен тысяч человек в год накладно, эти деньги можно попилить куда эффективнее, опять же и международный имидж цацкой сверху. Дело в том, что в девяностые и нулевые годы это колесо крутилось внутри одного круга, и вероятность для обычного приличного человека, ничего «такого» не сделав, в него попасть, была где-то почти на уровне цивилизованного мира (вы, кстати, я надеюсь, не думаете, что не делая «ничего такого», вы тем самым гарантированно не оставляете за собой шлейфа поводов привлечь вас к уголовной ответственности?). «Больших», относительно массовых, причин загреметь в тюрьму было всего четыре: 1) неудачная (то есть не удалось скрыть факт или скрыться с места) самооборона; 2) «обознатушки» — менты приняли приличного человека за маргинала (болен был, нетрезв, одет, м... неформально, или из леса шел, в чем из леса ходят; мало ли) и успели с ним обойтись нецивилизованно; осознав, что наваляли относительно защищенному персонажу, перепугались, и бросились замазывать последствия своих поступков; 3) честная ошибка мента, считающего, что он вас уличил в нехорошем; именно честная: если менту нужно повесить «висяк» на кого попало, он выберет маргинала; 4) использование мента в разборках — от родственных до бизнесовых, политические репрессии и другие (неизмеримо более частые) формы конфликта с властью включительно. Это давало... Ну, по системе палец-потолок, я бы оценила численность социально укорененных, «приличных» людей, «ни за что» загремевших просто потому, что у нас не милиция, а позорище, а суд штампует, — тысяч пять так в год. Это много, это ужасно, но это не атмосфера всеобщего страха, когда одни сидят, а другие стоят и трясутся.

Весь остальной кошмар — а когда в концлагерях единовременно сидит почти миллион человек, которых фактически упекли без суда и следствия (вопрос виновности не обсуждаем — только констатируем, что это не суд, и это не следствие) — это таки кошмар — приходился, ну, как бы сказать... На тех, с кем так обойтись не стремно. На тех людей, до проблем которых вам, девочки и (особенно) мальчики нет никакого дела. Собственно, это ведь и определяет принадлежность к социально незащищенным слоям (а вовсе не доступ к халяве, ошибочно именуемой «социальной защитой», ее определяет): есть ли нормально одетым приличным людям, моральному и статистическому большинству, дело до твоих проблем, или нет. Сжимается ли сердце у обывателя, когда вот именно у такого персонажа отбирают детей или его в милиции бьют ногами. Или там поселяется некоторая даже слегка удовлетворенная радость: так им и надо, гопникам, чище воздух будет. Это не к богатству и бедности — есть бедные, чьи проблемы нас очень даже волнуют, пенсионеры те же — это к пересекаемости социальных кругов. Дык, пенсионерами план по посадкам никто массово выполнять и не осмеливается, хотя ресурсов у них, казалось бы, ноль.

Сейчас изменилось несколько моментов.

У государства нашлись время, средства и силы в очередной раз запустить свои щупальца в жизнь частного человека намного глубже, чем средний, «приличный» обыватель, то самое «большинство», готов его пускать без сопротивления. Продвижение к этому моменту было обоюдным. С одной стороны, государство потихоньку теснило частную жизнь: что мы пьем и курим, читаем и смотрим, какие прививки делаем, как воспитываем наших детей и проводим личное время, волновало его все больше и больше. С другой стороны, цивилизовалось общество, росла ценность частной жизни, и пространство тех материй, в которые средний человек, обыватель, готов позволить запускать чужие немытые вороватые лапы — съеживалось. В карман вот да, а в семью уже — нет (это в стране, где каких-то двадцать пять лет назад разбор супружеской измены на собрании трудового коллектива был нормой — оценим прогресс, к слову, и завяжем плакаться, что социум только и делает, что деградирует). Круг частного рос, экспансия государства в частное нарастала, и вот они встретились: «Бум!».

Скандалы по поводу частного как политического: все громкие истории из жизни «ювенальной юстиции» (на самом деле, никакой ювенальной юстиции в России нет, речь идет о практиках опеки), отобранные дети, дело Макарова, дебаты вокруг «борьбы с наркоманией», вылившейся в полную недоступность обезболивающих препаратов, история с «абортным» законом, — все это и есть этот самый «бум!». Нарушения прав — не абстрактных «прав человека», а того, что в данном обществе действительно принято считать правами, что признает легитимными правами большинство и для большинства, — стали массово происходить с «приличными людьми, с которыми так нельзя». И люди это заметили.

Одно не мешает другому: моральная паника по поводу педофилии, наркомании, абортов и прочих ужастей нарастает своим чередом, и то же самое моральное большинство с упоением требует регулирования, а лучше расстрелов. Но когда получившееся регулирование попадает по представителям этого большинства, оно ужасается и готово защищать «нормальных людей» от «окончательно охреневших чиновников и ментов».

От нелегитимных — с точки зрения морального большинства — наездов на частное обыватель готов защищаться. Лично, в том случае, когда это коснулось его самого или его близких. И защищать — тех, кого он сам считает достойным защиты, конечно же, но оно на то и большинство, что таких достойных вокруг каждого представителя оказывается довольно много. Пока отбирали избирательные права, вынимали из кармана и сливали в офшор деньги, сопротивление воспринималось как глупость или погоня за какой-то не вполне ясной выгодой. Когда приходят отнимать детей, сопротивляющийся — если он «приличный» — не только чувствует на это свое право; он получает поддержку от соседей, а дальше — с ненулевой вероятностью (и как бы мала она ни была, этого хватит на заметное число таких эпизодов, обеспечивающих информационный фон) — и от чужих. Игра уже идет не в одни ворота. И это, казалось бы, должно внушать надежду.

Но проблема вот в чем. Разбалованная пожиранием одних только слабых репрессивная машина совершенно отвыкла встречать себе сопротивление. В нее не встроена возможность пойти на компромисс, отступить, «разобраться и отпустить» — все предусмотренные для этого механизмы давно заржавели за ненадобностью. У нее вообще нет никаких приемов встречать сопротивление, кроме лома. Лома требует и корпоративная этика, и техническая невозможность «оформить» даже единичное отступление без вреда для карьер и служебного положения всех участников — от рядового мента до судьи и прокурора. Поэтому на сопротивление она отвечает единственно возможным для себя способом: ужесточением репрессии. Реальный срок вместо условного. И тех, кто вступался, проверить тоже — если покопаться, всегда можно найти, за что и этим впаять.

Что получается: регулирование попало по болевым морального большинства. С одной стороны, под (фактическим, не юридическим) запретом оказались такие вещи, которые общественной моралью нормальному, «приличному» человеку в принципе разрешены. Вы можете принципиально выбирать для своих радостей только легальные вещества, но, когда больному родственнику понадобится серьезное обезболивание, вы как миленький пойдете к пушеру, и это благородно по меркам любой морали. Вы не откажетесь от аборта, если вас промурыжат со справкой, это фе и сморщить носик, но тоже вполне в пределах реально признаваемой нормы. Эти поступки не противоречит «нормальности», не выбивают вас в категорию тех, которым «так и надо», хоть ногами их топчи. С другой — случаи, когда вообще «ничего такого» не сделав, под лошадь попадает человек, который, с точки зрения обывателя, просто так под нее попадать не должен, — тоже стали массовыми. Просто потому, что, если уголовка по собственной инициативе окучивает одних только маргиналов, то школа и поликлиника, больница и опека, становящиеся постоянными поставщиками попавших под лошадь, в свете новых веяний работают по всем слоям. А при этом на сопротивление — не политическое сопротивление, там как раз бывает по-всякому, а в ситуации класса «ты че тут возбух?» — власть умеет отвечать едва ли не только уголовной репрессией. А уголовная система не умеет выпускать. И там, где веревочка начинает виться не прямо с опера, а, скажем, с той же опеки, — все равно, как только дело доходит до попытки человека засудить, то его засудят, будьте уверены. А на давление снаружи — которое будет, см. пассаж о легитимности — она умеет отвечать только эскалацией насилия, и ответит ею. И в «своем кругу» у большинства представителей большинства, простите за тавтологию, появятся арестованные. Ни за что, или за фигню какую-то, и в каждую минуту совершенно непонятно, кто следующий, и очень страшно. Общее количество затянутых в колесо при этом, вполне возможно, что и не изменится. Особенно если уголовников еще и попросят сверху не портить статистику. Просто им меньше придется добирать маргиналами до плановых показателей.
Источник

Tags: Беспредел, Политика, Философия
Subscribe
promo brenik december 31, 2016 23:09 60
Buy for 100 tokens
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment